Александр Бурый (nefte) wrote,
Александр Бурый
nefte

Categories:

О ЧЁМ ПИСАЛИ С ФРОНТА (окончание)


(Начало...)

«Фронтовая дипломатия»

«Без крови сражений не бывает», – меланхолически, но жизненно точно определил автор одного из фронтовых писем трагическую реальность войны. Тяжелейшая миссия – сообщать родным о гибели дорогого им человека. Иногда это делалось после предварительных подготовительных слов. «Любимый товарищ» погибшего фронтовика А.В. Аляева 12 июля 1945 года так сообщает его жене о смерти друга: «Вы, Настюха, дорогая Настенька, спрашиваете меня, чтобы я Вам прописал подробнее про Вашего мужа Аляева Андрея Васильевича. Я Вам врать не намерен в том, что он мой любимый товарищ. Настюха, погиб он в боях за Родину прямо на моих глазах, а почему не сообщает долго военная часть, я не знаю в чем дело. Но ты нам поверь, как своему родному мужу. Я Вам врать не буду, Настя». Письмо Героя Советского Союза В.Г. Тихонова и батальонного комиссара Шмелева вдове погибшего летчика В.И. Лахонина содержит обстоятельный рассказ о боевых подвигах Лахонина и только после этого не столько извещает, сколько констатирует: «Все мы тяжело скорбим, не веря в то, что Вениамина Ивановича больше нет с нами, но каждый из нас приходит к одному и тому же знаменателю, что «война есть война» и она без потерь не обходится… Памятуйте о том, что «лучше быть вдовой героя, чем женой труса». «Фронтовая дипломатия» просматривается и в письме командира роты Т.Я. Сергиенко в действующую армию отцу погибшего красноармейца В.В. Грязнова: «Здравствуй, дорогой отец Василия Грязнова! Прими массу наилучших пожеланий в Вашей красноармейской жизни, желаем Вам побыстрей окончить эту войну и счастливо возвратиться на родину. Данным письмом я хочу Вам известить весьма неприятную новость, а именно: Ваш сын, как взрослый мужественный герой, сражался с фашистскими захватчиками, он был верный до конца воинской присяге. 13 марта 1945 года пуля немца оборвала ему жизнь… На этом заканчиваю свое печальное письмо». Командир некоего подразделения А.Т. Лисунов начинает свое письмо сестре погибшего бойца А.Г. Попова с пожелания «наилучших успехов в Вашей дальнейшей молодой жизни», а далее продолжает: «Маруся, но наша жизнь, по-видимому, Вам известна. В настоящее время находимся на территории Германии. Вот наши в основном успехи. Маруся, но в основном, что я хочу Вам в своем письме сообщить, это печальную весть о Вашем брате. Ваш брат в боях за Родину погиб 6.10.1944 года. А пока до свидания…» И это все. Без слов сочувствия, без хотя бы какого-то намека на обстоятельства смерти. Суровое время, фронтовая жизнь и, вероятно, цензура не всегда позволяли тратить время на сантименты.

А вот похожее на удар молота по наковальне сообщение безвестного командира подразделения морской разведки матери погибшего на Ораниенбаумском плацдарме разведчика И.Н. Семенова от 5 июля 1943 года: «Дорогая мать, мне очень трудно писать эти слова, ваш сын Семенов Иван, а мой друг и боевой товарищ, с которым вместе мокли под холодным осенним дождем, вместе мерзли в суровые декабрьские ночи в окопах, с которым радость и горе делили пополам, он, Ванюшка-орденоносец, погиб». Письмо фронтовика Н.Д. Рязанова подруге своего однополчанина П. Журавлева В. Галкиной беспощадно своей суровой обыденностью: «Отвечаем на Ваш запрос. Ваш друг и знакомый Журавлев Петя погиб смертью храбрых в борьбе за советскую Родину против фашистских захватчиков 4.04.45 года. Был у нас в части п.п. 35617». В. Дубинин, однополчанин погибшего Я.И. Яковлева, после сообщения его вдове о смерти мужа и вовсе советует: «Конечно, переживать не следует. Нужно учесть, что сейчас война с презренным германским фашизмом не на жизнь, а на смерть».

Но не все «похоронки» были столь суровы. Е.П. Подшибякина в письме матери погибшего фронтовика В.П. Савиных от 27 августа 1943 года смогла найти слова соболезнования и сообщить детали: «Здравствуйте, дорогая, незнакомая мамаша Володи Савиных! Хотя и неприятная новость, но все же приходится сообщить. Сегодня, 27 августа в 10.20 ч. от вражеской пули скончался Ваш сын Володя… Весь наш коллектив искренне сожалеет Вам о потере такого хорошего сына. Не беспокойтесь, дорогая, не волнуйтесь и не расстраивайтесь. За него мы отомстим врагу!» Боевой товарищ комсорга полка А.М. Ильякова А. Серегина писала его отцу 3 января 1944 года: «Матвей Иванович, то, что я хочу Вам сообщить – это и для Вас и для меня большое горе. Ваш сын Леша был тяжело ранен в правое бедро… Наши врачи, как ни старались спасти ему жизнь, <не смогли>, все же смерть в этом случае оказалась сильнее. Дорогой Матвей Иванович, с Лешей мы были хорошими товарищами… и я знаю, что Вам это горе перенести очень трудно, но что же, дорогой, ведь ничего не поделаешь».

«Вряд ли увижусь с вами»
 
В обороне на харьковском направлении боец В. Орлик и пулеметчик А. Кушнир отражают наступление врага. Снято 5 августа 1942 года на Юго-Западном фронте. Автор: А.С. Гаранин / Фото: ВОЕНИНФОРМ

Дух жертвенности, мщения и фатализма пронизывает многие письма фронтовиков. Рядовой Е.И. Жуков в письме родным 1 мая 1942 года обещал: «Я вспоминал, что у меня нет больше брата Феди, что я больше не увижу его. Да… Жалко и жалко. Но ничего не сделаешь. Пускай и я погибну на фронте, но я отомщу немецким гадам за своих братьев». Командир минометной роты Н.Н. Аршинов 18 июля 1942 года обещал своей жене: «Основное, моя дорогая, не думай, что я струшу перед врагом и что покрою тебя позором. Мои традиции – умереть, не отступая, и я показал себя в боях неплохо». Известный приказ Сталина «Ни шагу назад» пулеметчик В.П. Назаров в письме родственникам 5 августа 1942 года прокомментировал так: «Сейчас до последней капли крови следует отстаивать каждую пядь родной земли, и, кто будет отступать, – боец ли, командир ли – будет расстреливаться своими как изменник Родины… враг забрал уже немало нашей территории, а вместе с этим и населения… Теперь одно: иди вперед, пусть погибнешь, но честно, иначе как трус же будешь убит своими же товарищами». Сержант И.И. Бобров в сентябрьском (1942 г.) письме родителям общее состояние фронтовиков передает так: «Здесь жизнь считают минутами, она измерена шагами».

Философия фатализма иногда сопровождалась предчувствием неизбежной гибели, о чем с беспощадной откровенностью фронтовики нередко сообщали своим близким. Очень характерны в этом смысле письма пропавшего без вести гвардейца П.Ф. Силантьева жене и детям. 2 марта 1943 года: «Возможно, и придется мне вернуться домой, то всю жизнь исправим. Но если меня здорово покалечит, то я оставлю себя на вечный покой, чтобы вы на меня не казнились». 25 апреля 1943 года: «Если судьба наша с Вами увидаться, то увидимся, а если где у меня на роду написано умереть, то ничего не сделаешь. Но я предчувствую, что я домой не вернусь, и останется у Вас с детками одно воспоминание обо мне, а у меня на сердце замрет навечно скорбь и любовь о Вас». 27 июля 1943 года: «Люсенька и Боря, Юра, пока прощайте. Наверно, что это мое письмо последнее – я предчувствую. Прощайте, любимые». Красноармеец И.Г. Гвоздев, находясь в осажденном Сталинграде, 30 октября 1942 года писал своим близким: «Тятя, спасаться здесь очень трудно. День и ночь бомбят и бьют из миномета. Живым на этом фронте остаться трудно. Тятя, наверно, я здесь погибну за Родину, за наш Сталинград… Вряд ли увижусь с вами…»

«Скорее бы в Россию »

Жизнь страны военного времени, конечно же, была подчинена условным и еще в большей степени вполне официально закрепленным нормам. Они были жестоки и оправдывались только одним – победой. Она наступила, и фронтовые письма полны ликования. «Я» – победитель и «мы» – победители в письмах переплетаются в личное и коллективное торжество. Красноармеец В.П. Грязнов 13 февраля 1945 года пишет близким: «За прошлые бои мне вынесена благодарность, которую я посылаю в этом конверте. Прошу дедушку сделать <рамку> и вставить, пусть смотрят мои товарищи, которые дома, что я есть освободитель и мститель за наших родных и знакомых, которые погибли на фронте и насильно угнаны на фашистскую каторгу в Германию». Но в письмах воинов-победителей радость не столько по поводу поверженного врага, сколько остро осознаваемое скорое возвращение домой. Красноармеец Н.М. Ястребцев, находясь под Берлином, 10 мая 1945 года писал жене: «Здесь уже давно настоящая весна. Отцветают яблони и вишни, цветет сирень, ландыши. На лугах уже большая трава. Но все же это не то. Родина хоть немного и бедней, но милей… Здесь все как-то не то… Скорее бы, скорее бы в Россию». Артиллерист В.П. Савиных (Василий Петрович Савиных, брат Владимира Петровича, погибшего в 1943 году, его письмо цитировалось выше. – Прим. авт.) в письме жене 11 мая 1945 года сообщает: «Радости, конечно, нет предела. Сейчас ведь Родина стала совсем близка. Скоро, конечно, будем в России. В нашей любимой Родине. И справлять Победу».

Поразительный факт: в личных письмах с фронта практически отсутствует партия, разве что так, мимоходом, да и то в основном официальным адресатам. Нет в них места и Богу. Вероятно, неосознанно авторы писем отразили жизненную реальность: старый Бог был вытравлен безбожной властью, новый бог – партия, а вместе с ней и ее воплощение в лике вождя – так и остался не принятым в подсознательном, самом искреннем. И это не у единиц – у тысяч!

Из-за цензуры фронтовые письма бедны в описании повседневности войны. Но все же в них проскальзывали детали фронтовой жизни. Красноармеец В.А. Гордин, оборонявший некий остров в Балтийском море, 1 августа 1941 года сообщал отцу: «Папа, у нас был очень слабый тыл, много враждебных элементов, были случаи, они делали покушения на наших бойцов, находили у них пулеметы и очень много винтовок». Рядовой С.И. Бобров в письме родственникам 7 декабря 1941 года сообщал: «Нас еще не обмундировали, только дали мне ботинки да обмотки, так как сапоги изорвал вдрызг. Ну, а каково ходить и заниматься на улице при таком морозе в ботинках, когда нет шерстяных носков?» Политрук Н.С. Клочков приблизительно в это же время оказался в лучшем положении, сообщая 23 января 1942 года родственникам: «Одет я тепло: хорошая шуба, шинель, ватные куртка и брюки, новые валенки и теплые рукавицы. Морозы у нас стоят крепкие – 35–38 градусов, но они нам нипочем». Гвардеец-минометчик Л.Ф. Мухачев 22 октября 1942 года сообщал родителям: «1. Питание сверхотличное. Кушаем сало свиное, бекон, мясные, рыбные консервы. Часто получаем английские и американские консервы (мясные). Консервы очень хорошие, вы такие не кушали. Овощи: капуста, свекла, морковь, картошка. Жиры – английский жир, комбижир, маргуселин, сливочное масло. Подумаете, что я обманываю..! Нет, это правда, нас, фронтовиков, так и кормят, зато вам – норма, а нам – «от пуза». Видите, как нас любит страна». С ним спорит письмо сержанта В.Е. Денисова своим близким от 15 января 1943 года: «Я имел очень большое счастье получить от вас посылку 14 января 1943 г. – фанерный ящик. В посылке оказалось пол литра меда, одна тетрадь и сушеные лепешки, получил 14 января и покушал». Уже упоминавшийся Клочков 7 февраля 1945 года сообщал жене в письме, написанном в доме небольшого немецкого городка в Восточной Пруссии: «Конечно, дом пуст, хозяева его поспешно бежали, и теперь в нем хозяйничаем мы. Жарим кур и гусей, телят и поросят, пьем чай с медом, сахаром и вареньем, иногда заливаем за воротник вино, взятое из немецких подвалов… Обещают разрешить числа 11-го февраля послать посылку в 10 кг., но не всем».

Рядовой М.М. Енин в письме родным от 11 февраля 1945 года сообщал: «Нахожусь на территории Германии, где, наконец, немцы почувствовали, что такое война. Точно как у нас в 1941 г., но еще хлеще – все они бросают. Как везут по дорогам, так и остаются перины, пух и все барахло. Куры, гуси, коровы бродят без хозяев. Все мне напоминает то, как мы эвакуировались, но здесь некому тащить, все лежит».

В письмах порой прорываются суровые реалии войны. Красноармеец-автоматчик С.И. Власенко в письме жене 2 марта 1942 года пишет: «Нашему отряду даны широкие полномочия. Так, например, если мы устанавливаем, что красноармеец ушел с фронта, старается увильнуть от атаки – словом, если он дезертировал, наш отряд имеет право расстрелять такого бойца без суда, да и как иначе поступать? Люди дерутся, льют кровь, умирают, а есть паразиты, которые увиливают и стараются скрыться …» Иногда в письмах проскальзывали картины реальных боев. Офицер Н. Волков, сообщая 15 марта 1943 года родителям о гибели их сына И. Косарева, писал: «Я Игоря до боев не видел, но я видел сам, видели многие сотни бойцов в тот момент, когда была критическая минута напряженного боя. Он хлестал автоматным огнем по немцам. После налета авиации противника и после отбитых атак врага мы нашли его. Он был весь в масле танка, маскхалат в кое-каких местах прогорел. В руке был ремень автомата, вернее сами щепки от оружия. Изрытая артиллерийским и бомбовым ударом земля была не белая от снега, наоборот, в воронках, гарью покрыта была мертвая земля». Как бы ни сомневаться в описании героической смерти Косарева, ее детали – масло от подбитого танка, прожженный маскхалат, расщепленный приклад автомата – придумать трудно. Или вот свидетельство о деталях войны радиста-фронтовика Ф.Д. Хоркина: «Вчера мы наблюдали с шестиэтажного дома западный берег Вислы, и что же? Эти изверги, сволочи, насильники кровожадные, и не знаю, как их еще обозвать, нелюди, эти немцы. Вводят гражданских: молодежь, стариков, детей нарочно, чтобы видели наши части на восточном берегу Вислы, и расстреливают, трупы падают в воду».

Разговор фронта и тыла

Личные фронтовые письма при их внимательном чтении оказываются наполненными переливами чувств и многоголосием мыслей и мечтаний их авторов. За внешней невзрачностью, сухостью и торопливостью их строк скрывались людские души беспокоящихся отцов, заботливых сыновей и дочерей, влюбленных воинов, людей, тоскующих по дому. В большинстве писем нет ничего героического, в них преимущественно отражается повседневный ратный труд. Война как обычная работа, только с постоянной угрозой для жизни, война людей, оскорбленных за большую и малую Родину и жаждущих отмщения, – такой рисуется Великая Отечественная во фронтовых письмах. И даже если не хочется впадать в пафос, сделать это чрезвычайно трудно, потому что невозможно избавиться от этого образа: не просто человека на фронте, а Российского Воина, буднично, как до войны дома за станком или с мотыгой, а теперь с оружием защищающего Отечество.
 
 
Старший сержант Г.И. Дубиненко, почтальон подразделения лейтенанта П. Беженца. Снято 4 августа 1942 года на Юго-Западном фронте. Автор: А.С. Гаранин / Фото: ВОЕНИНФОРМ

Две другие разновидности фронтовых посланий, за небольшим исключением, разительно отличаются от личных писем. Это связано с тем, что звание воина-фронтовика давало основание быть требовательным к местным властям в оказании помощи родственникам. Писем-просьб, писем-требований с фронта в партийные, советские органы, в райвоенкоматы, в редакции газет очень много. В них рисуются штрихи той жизни, которую приходилось переживать в тылу близким фронтовиков. Например, санитарка А.В. Щербакова, добровольно ушедшая на фронт, в письме на имя секретаря Сосновского райкома ВЛКСМ Тамбовской области от 1 апреля 1944 года просит оказать помощь своей матери: «Сейчас наша мать одна, у нее хозяйство. И что же ее заставляют все это бросать на произвол и идти работать, так как ее осудили и дали 4 м<есяца> принуд<ительной> работы за то, что она не работает, к тому же платит все налоги». Сложно судить о том, насколько эффективны были такие фронтовые обращения к местным властям. Но на некоторых письмах имеются различные резолюции с поручениями разобраться по существу с поставленными вопросами.

В подавляющем же большинстве эти разновидности фронтовых писем отличаются своей «правильностью», согласованностью с официальной пропагандой. Пронизывающая их риторика, неизменно героическая, не обходится без упоминания партии, Сталина, описания боевых побед, призывов крепить единство фронта и тыла. В этих письмах совсем иная война – тревожная и торжественная, героическая, победоносная, не с человеческим, а с коллективным лицом. Такие письма были рассчитаны на коллективного читателя и слушателя.

Нет сомнения, что и фронту, и тылу были нужны и эти письма. Напоминания о фашистских зверствах рождали чувство мести, сообщения о победах поддерживали веру в окончание войны. Идея единства фронта и тыла была понятна и дисциплинировала людей. Это был тоже разговор фронта и тыла.

Письма как молитвы

Фронтовые письма – это весточка с фронта, прежде всего сообщение о том, что человек жив, ранен или убит, физический знак родным и близким о его состоянии на войне. Однако для авторов и их адресатов письма означали не что иное, как молитву, обращение фронтовика к некой сверхъестественной силе. Что за сила была в этом обращении? Кажется, ее можно назвать Надеждой, Мечтой, которые были не чем иным, как Верой в Победу. Именно эта сила постоянно присутствует или подразумевается в письмах. С ней фронтовики связывают абсолютно все свои помыслы, которые есть не что иное, как просьбы-мечты о будущем и в будущее.

Написание письма, его прочтение в тылу были своеобразными ритуальными действиями. И понятно, почему фронтовые письма были фактически молитвами. В ССР как атеистическом государстве, на фронте и в тылу Бога почти не было, он был допущен туда лишь чуть больше, чем до войны, и он вращался в сфере политики, а не во фронтовом бытии. Фронтовые письма были легальным преодолением запрета на молитву Богу, они заполняли духовный вакуум и дополняли беседы с воинами политработников желанием простого человеческого общения авторов писем. Старшина В.А. Швычков писал своей жене: «Оба письма, что я получил от вас – я их берегу. И еще берегу на память – Нина собирала мне листочки от численника для курева – я их берегу в конверте. Иногда, время от времени, я их вынимаю и смотрю, и вспоминаю своих деток». Почти как воины дореволюционной России, которые хранили в ладанках молитвы, подаренные близкими. Духовная терапия, присутствующая при вознесении молитвы, составляла суть и фронтовых писем. Она имела двойной результат и для авторов писем, и для их корреспондентов. Она воодушевляла и тех, и других Верой, Надеждой, Любовью, которые возвышались над страхом быть покалеченным или убитым на фронте, над невзгодами в тылу. Надо всем тем, что нормальным человеком воспринимается как ненормальное: над ужасом, порождаемым войной. «Молись и молись, мама, обо мне, дай нищему горячий пирог и хлеб и стакан молока за меня», – просил красноармеец И.П. Стенькин свою мать в ноябре 1943 года, за несколько дней до гибели.

P.S.

Фронтовые письма Великой Отечественной как птицы, которым не всегда случалось долетать до гнездовий. Не долетали и фронтовые письма до адресатов в прямом смысле этого слова. А в символическом – не возвращались домой их авторы. Авторы большинства процитированных писем-молитв погибли. Не претендуя на истину, я попытался донести не только их молитву, молитву об их мечтах, жизни и судьбе, Родине большой и малой, но и нашу теперешнюю молитву в память о них и в назидание нашей сегодняшней жизни.

В статье использованы документальные публикации фронтовых писем последних лет:
Нам выпало на долю… Великая Отечественная война в письмах, дневниках, воспоминаниях. Тверь, 2005.
Письма Великой Отечественной. Тамбов, 2005.
Ставрополье: правда военных лет. Великая Отечественная в документах и исследованиях. Ставрополь, 2005.
Солдатские письма. Саранск, 2005.

Владимир КОЗЛОВ

Источник: журнал"Русский мир.ру", №5, 2010 г.

Tags: русский мир.ру
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments